Дуратино
Глава 1
Давным-давно, в далекой-далекой Хренландии жил один пожилой алкоголик и звали его, словно в насмешку, Папой Карлой, ибо фамилию его была Маркс. Некогда, еще в молодости, что давно уже миновала, служил он наемным плотником, но постепенно разочаровался в сим презренном занятии, подался в столяры, а под конец вообще осел сантехником на санэпидемстанции. В общем, жизнь он прожил долгую, трудовую и, хоть и никому на фиг не нужную, но жизненный опыт кое-какой накопил. И вот, на старости лет задумался он о наследниках. Конечно, кроме пресловутого опыта, трех гаечных ключей и оставшегося от плотнической юности топора, наследовать было, в общем-то нечего, но в бессонных предрассветных сумерках мечталось старику хоть бы и о домашней зверушке. Жить же в подвальной конуре, провонявшейся сантехническими удобствами, почему-то не соглашались даже крысы. И вот однажды пришла ему в голову замечательная идея…
«А чем я, спрашивается, хуже сказочного однофамильца? – спросила его идея. – Вырублю-ка я сам себе буратину…»
Скоро сказка рассказывается и посему кровавые подробности технологического процесса мы, пожалуй, опустим. Когда же дело было сделано, Карло со свежеперевязанной кровоточащей культей отложил топор и критически осмотрел свежевыструганное детище – та же самая идея, критически хмыкнув, заметила: «Что-то у тебя Ктулху какой-то получился…»
«И правда… - расстроился мастер. – Что же, раз так, назову-ка я тебя Дуратино – похож уж больно!..»
И стали они жить-поживать вместе.
Глава 2
Дуратино оказался малым непоседливым и на все пол извилины соответствующим своему имени. Днем и ночью пропадал он на старом индейском кладбище, известном в народе как Поле Дураков, и домой, на улицу св. Эльма, возвращался далеко не всегда. На вопросы обеспокоенного родителя отвечал уклончиво: дескать, во поле его посещает муза, которой и посвящает юный дендроид лирические стихи.
Если бы юный романтик умел писать, а его престарелый отец таки научился читать; то, традиционно порывшись под старой колченогой табуреткой (по бедности игравшей роль собственной комнаты нашего героя), любопытствующий мог бы отыскать использованный клочок бумаги, мелко исписанный поэтической чепухой.
К счастью, необходимыми навыками предусмотрительный автор своих персонажей обделил и уберег, таким образом, от подобного непотребства.
Глава 3
А однажды Дуратино пропал. Карл, не дождавшись отбрыска ни к утру, ни к вечеру следующего дня; накатив для храбрости и успокоения нервов целую кружку, купленного в кредит у соседки-самогонщицы, натур продукта из опилок, ровно в полночь выдвинулся на поиски. Освещая дорогу несносно чадящим смолистым факелом, грозно матерящимся призраком уголовного сыска метался он среди старых надгробий. Хриплый безнадежный крик «Буратино, бура… тфу, @#$%… Ду-ра-ти-но-о-о!!!» разносился в звенящей ночной тиши.
Гигантские нетопыри дважды пытались спикировать, запустить кривые когти в его беззащитную седую лысину, но оба раза ему удалось отогнать крылатых хищников факельным пламенем. Иногда ему попадались огромные звериные следы, разрытые кем-то могилы, и тогда он на короткое время трезвел, крестился, но, стиснув зубы, продолжал героический поиск.
Неожиданно, над болотом разнесся зловещий волчий вой и сразу вслед за ним загрохотала в небесах надвигающаяся буря. Вдохновленные рассказами о Шерлоке Холмсе и о корабельных крысах, со спины храбреца бежали мурашки. Факел задуло и вырвало из рук шквальным порывам ветра. Неожиданно Карл споткнулся и упал, ткнувшись лицом в кучу окровавленных щепок.
Еще до того, как безжалостная вспышка молнии осветила зловещую картину, он понял…
Глава 4
А на трупе он обнаружил следующую записку:
«Давно не решалась тебе написать. Знаешь, память, бывает, заноет – и лишь ее одну только и слышишь дни напролет. А ночью? Ночи – это вообще самое страшное, чем наказывает нас бог, особенно – если тебе, как мне сейчас, есть что вспоминать…
Да, я не могла забыть тебя все эти годы. Я засыпала и просыпалась с твоим именем. Даже на кухне, борясь с искушением подсыпать крысиного яду своему ненавистному мужу – я вспоминала тебя, и рука моя, дрогнув, опускалась. Я вспоминала лицо, объятья, слова, что ты шептал мне, и цветы с клумбы старой хрычовки Шапокляк, что ты дарил. А как мы гуляли с тобой, стыдливо держась за руки, опасливо озираясь… Как я боялась тогда, что кто-нибудь нарушит наше уединение, растопчет робкое чувство любовной идиллии…
Это потом я, махнув рукой на свое неудавшееся счастье, воспылав ненавистью не только к себе, но даже к объекту моей мертворожденной страсти, ринулась в пучину порока и отвратительных, но таких доступных в тогдашнем моем состоянии, наслаждений. Пыталась забыться в вине – но во вкусе его ощущала лишь вкус парного молока, что пили мы с тобой в безоблачном детстве. Млела в чужих объятьях, но и в них мне виделись робкие юношеские лобзанья моей первой и единственной настоящей любви – и я сжималась в ужасе и омерзении от моего нынешнего состояния.
Да, я вышла замуж за первого попавшегося, родила ему кучу детей, пережила и схоронила весь его выводок и завела следующий. Да, нажила немалое состояние. Но никто и ничто не в силах помочь мне. Даже все мироздание – эта трухлявая обитель муки и скорби – не заставит меня позабыть, как той страшной ночью ты смахнул с серванта мой любимый коралл на подставочке и он рассыпался мириадом хрупчайших осколков…
Окунись же, проклятый, сам в пучину безбрежной боли. Ощути же бесценную потерю на своей собственной бронированной шкуре. И тогда, может быть, ты поймешь, как может страдать нежная ранимая женская душа!..
Целую в лобик. Твоя Клара Цахесаньян»
Глава 5
Горько заплакал старик, но вовремя вспомнил старое индейское предание. По преданию, всякий, захороненный на кладбище ровно в полночь, на третий день после погребения восставал из мертвых и возвращался домой, в семью. К сожалению, по преданию же, сопряжено было таинство реинкарнации также с некоторыми злокачественными изменениями личности, но какая может быть личность у деревянного мальчика?
Прочерчивая во влажной земле глубокие борозды, Карл руками сгреб раздробленные останки неудачливого потомка, прихватив заодно и топор, коим было совершено убийство, и отнес их к одинокому старому вязу. Под корнями корявого чудовища и нашел Дураатино свое временное последнее пристанище.
Три дня Карл беспробудно пил в кредит у давешней самогонщицы. На исходе последнего надергал у кого-то на огороде лука, так как малыш за три дня-то должен был изрядно проголодаться, выклянчил у бабки последний штоф, прибрал у сына под табуреткой и приготовился ждать.
Снова в полночь пробили на площади куранты и лишь затих вдалеке их печальный звон – послышалось тихое пошкрябывание у входной двери. Внезапно плохое предчувствие пронзило его сердце. Он подкрался и попытался взглянуть в глазок. За дверью клубилась непроглядная тьма, слышались стоны и какое-то деревянное поскрипывание.
«Именем Того-Кого-Нельзя-Называть, открывай!» - загрохотал зловещий скрипящий бас и на дверь обрушился град ударов. Рубили топором. В панике Карл попытался спрятаться под кроватью и лишь только упала спасительной пеленой желтая затасканная простыня – дверь рухнула и древовидный сенобит ворвался в комнату. Застыл, принюхиваясь, прислушиваясь.
А потом как заорет: «Чу! Громче! Громче! Громче! Громче!.. - Негодяй! Будет тебе притворяться! Слышу как стучит твое мерзкое сердце!»